Неточные совпадения
Дома ей, за заботами
о детях, никогда не бывало времени
думать.
Она попросила Левина и Воркуева пройти в гостиную, а сама осталась поговорить
о чем-то с братом. «
О разводе,
о Вронском,
о том, что он делает в клубе, обо мне?»
думал Левин. И его так волновал вопрос
о том, что она говорит со Степаном Аркадьичем, что он почти не слушал того, что рассказывал ему Воркуев
о достоинствах написанного Анной Аркадьевной романа для
детей.
Оставшись одна, Долли помолилась Богу и легла в постель. Ей всею душой было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла себя заставить
думать о ней. Воспоминания
о доме и
детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении. Этот ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела вне его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.
— Я сделаю, — сказала Долли и, встав, осторожно стала водить ложкой по пенящемуся сахару, изредка, чтоб отлепить от ложки приставшее к ней, постукивая ею по тарелке, покрытой уже разноцветными, желто-розовыми, с подтекающим кровяным сиропом, пенками. «Как они будут это лизать с чаем!»
думала она
о своих
детях, вспоминая, как она сама, бывши
ребенком, удивлялась, что большие не едят самого лучшего — пенок.
— Эх! — сказал он, — давайте-ка
о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат
думай об одном: как бы
дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
Через несколько дней Самгин одиноко сидел в столовой за вечерним чаем,
думая о том, как много в его жизни лишнего, изжитого. Вспомнилась комната, набитая изломанными вещами, — комната, которую он неожиданно открыл дома, будучи
ребенком. В эти невеселые думы тихо, точно призрак, вошел Суслов.
«Может быть, царь с головой кабана и есть Филипп, —
подумал Самгин. — Этот Босх поступил с действительностью, как
ребенок с игрушкой, — изломал ее и затем склеил куски, как ему хотелось. Чепуха. Это годится для фельетониста провинциальной газеты. Что сказал бы
о Босхе Кутузов?»
Все обступили колыбель и окаменели от страха, увидевши, что в ней лежало неживое
дитя. Ни звука не вымолвил ни один из них, не зная, что
думать о неслыханном злодействе.
Впрочем, я верила, лишь когда была маленьким
ребенком, механически, ни
о чем не
думая…
Сначала он всё-таки хотел разыскать ее и
ребенка, но потом, именно потому, что в глубине души ему было слишком больно и стыдно
думать об этом, он не сделал нужных усилий для этого разыскания и еще больше забыл про свой грех и перестал
думать о нем.
Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи
о соблазнах,
о том, что они должны прийти в мир,
о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и
о каких-то ангелах
детей, которые видят лицо Отца Небесного. «Как жалко, что это так нескладно, —
думал он, — а чувствуется, что тут что-то хорошее».
Иногда, напротив, он придет от пустяков в восторг: какой-нибудь сытый ученик отдаст свою булку нищему, как делают добродетельные
дети в хрестоматиях и прописях, или примет на себя чужую шалость, или покажется ему, что насупившийся ученик
думает глубокую думу, и он вдруг возгорится участием к нему, говорит
о нем со слезами, отыскивает в нем что-то таинственное, необычайное, окружит его уважением: и другие заразятся неисповедимым почтением.
Он играл, как
ребенок, увлекшийся занявшей его в тот момент игрушкой, радовался и ни
о чем не
думал.
— Да вы как будто сомнительно говорите, Карл Яковлич. Вы
думаете, что Катя задумчива, так это оттого, что она жалеет
о богатстве? Нет, Карл Яковлич, нет, вы ее напрасно обижаете. У нас с ней другое горе: мы с ней изверились в людей, — сказал Полозов полушутливым, полусерьезным тоном, каким говорят
о добрых, но неопытных мыслях
детей опытные старики.
Я не могу прикасаться к чистому, не оскверняя; беги меня,
дитя мое, я гадкая женщина, — не
думай о свете!
Нет, это ей подало повод
подумать о неприличии давать такое воспитание подкинутым
детям.
И княгиня оставляла ее в покое, нисколько не заботясь, в сущности,
о грусти
ребенка и не делая ничего для его развлечения. Приходили праздники, другим
детям дарили игрушки, другие
дети рассказывали
о гуляньях, об обновах. Сироте ничего не дарили. Княгиня
думала, что довольно делает для нее, давая ей кров; благо есть башмаки, на что еще куклы!
Он даже
подумал о мере более радикальной — он не велел в губернских заведениях, в приказах, принимать новорожденных
детей.
Да и ты, молодец, говорю, ты подумай-ко: по себе ли ты березу ломишь?» Дедушко-то наш
о ту пору богач был, дети-то еще не выделены, четыре дома у него, у него и деньги, и в чести он, незадолго перед этим ему дали шляпу с позументом да мундир за то, что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, — гордый он был тогда!
Правда, иногда Антонида Ивановна
думала о том, что хорошо бы иметь девочку и мальчика или двух девочек и мальчика, которых можно было бы одевать по последней картинке и вывозить в своей коляске, но это желание так и оставалось одним желанием, —
детей у Половодовых не было.
Когда их везут на остров, то
думают не
о наказании или исправлении, а только об их способности рожать
детей и вести сельское хозяйство.
По этим варварским помещениям и их обстановке, где девушки 15 и 16 лет вынуждены спать рядом с каторжниками, читатель может судить, каким неуважением и презрением окружены здесь женщины и
дети, добровольно последовавшие на каторгу за своими мужьями и отцами, как здесь мало дорожат ими и как мало
думают о сельскохозяйственной колонии.
«
Дитя! — сказал он мне вдруг, — что ты
думаешь о нашем намерении?» Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек величайшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке.
Галактион лежал и
думал о Харитине,
думал и сердился, что
думает именно
о ней, а не
о своих
детях.
Дед мой, гвардии сержант Порфирий Затрапезный, был одним из взысканных фортуною и владел значительными поместьями. Но так как от него родилось много
детей — сын и девять дочерей, то отец мой, Василий Порфирыч, за выделом сестер, вновь спустился на степень дворянина средней руки. Это заставило его
подумать о выгодном браке, и, будучи уже сорока лет, он женился на пятнадцатилетней купеческой дочери, Анне Павловне Глуховой, в чаянии получить за нею богатое приданое.
— И только это?
О, mem Kind! [
О, мое
дитя! (нем.)] А я
думал… мне бог знает что представилось! Дайте мне ваши руки, Тамара, ваши милые белые ручки и позвольте вас прижать auf mein Herz, на мое сердце, и поцеловать вас.
«Пусть завтра последний день мой, —
думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, — но все равно, я умру, но останутся все они, а после них
дети их» — и эта мысль, что они останутся, все так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль
о загробной встрече.
Лиза,
дети, работа,
о, как мы мечтали обо всем этом с нею, здесь мечтали, вот тут, в этих комнатах, и что же? я в то же время
думал об Ахмаковой, не любя этой особы вовсе, и
о возможности светского, богатого брака!
Недоставало только Праскухина, Нефердова и еще кой-кого,
о которых здесь едва ли помнил и
думал кто-нибудь теперь, когда тела их еще не успели быть обмыты, убраны и зарыты в землю, и
о которых через месяц точно так же забудут отцы, матери, жены,
дети, ежели они были, или не забыли про них прежде.
Мать этих
детей, расставшись с мужем, ветрилась где-то за границей, и
о ней здесь никто не
думал.
— Вы, господин Помада,
подумайте о васем слузэнии. Я вам вверяю пост, господин Помада, вы долзны руководить
детей к цести: тэпэрь такое время.
Полинька Калистратова обыкновенно уходила от Лизы домой около двух часов и нынче ушла от Лизы в это же самое время. Во всю дорогу и дома за обедом Розанов не выходил из головы у Полиньки. Жаль ей очень его было. Ей приходили на память его теплая расположенность к ней и хлопоты
о ребенке, его одиночество и неуменье справиться с своим положением. «А впрочем, что можно и сделать из такого положения?» —
думала Полинька и вышла немножко погулять.
Адуев посмотрел на нее и
подумал: «Ты ли это, капризное, но искреннее
дитя? эта шалунья, резвушка? Как скоро выучилась она притворяться? как быстро развились в ней женские инстинкты! Ужели милые капризы были зародышами лицемерия, хитрости?.. вот и без дядиной методы, а как проворно эта девушка образовалась в женщину! и все в школе графа, и в какие-нибудь два, три месяца!
О дядя, дядя! и в этом ты беспощадно прав!»
— Что вы мне очки втираете?
Дети? Жена? Плевать я хочу на ваших
детей! Прежде чем наделать
детей, вы бы
подумали, чем их кормить. Что? Ага, теперь — виноват, господин полковник. Господин полковник в вашем деле ничем не виноват. Вы, капитан, знаете, что если господин полковник теперь не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по службе. Что-о-о? Извольте ма-алчать! Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в полку, а вы сами знаете — где. Что?
В то время как Розанов
думает о рождающихся
детях,
о жизни в будущем и находит в этом источник радости, Н. Федоров
думает об умерших предках,
о смерти в прошлом и находит в этом источник печали.
— Паче всего сокрушаюсь я
о том, что для души своей мало полезного сделала. Всё за заботами да за
детьми, ан об душе-то и не
подумала. А надо, мой друг, ах, как надо! И какой это грех перед богом, что мы совсем-таки… совсем об душе своей не рачим!
— Да,
о ней я
думал в этом случае не менее, чем
о нем, — говорил старик сурово. —
Подумай, ведь она еще
ребенок, не знающий жизни! Я не хочу верить, что ты желала бы воспользоваться неведением
ребенка.
Мать не знала, в чем дело, и
думала, что
ребенка волнуют сны. Она сама укладывала его в постель, заботливо крестила и уходила, когда он начинал дремать, не замечая при этом ничего особенного. Но на другой день мальчик опять говорил ей
о чем-то приятно тревожившем его с вечера.
Когда в комнате бывало тихо и смена разнообразных звуков не развлекала его внимания,
ребенок, казалось,
думал о чем-то с недоумелым и удивленным выражением на красивом и не по-детски серьезном лице.
По-настоящему, он первый и открыл Дашу: он стал обучать тихого
ребенка еще тогда, когда Варвара Петровна
о ней и не
думала.
Поверьте, — продолжала она, тихонько поднимаясь с полу и садясь на самый край кресла, — я часто
думала о смерти, и я бы нашла в себе довольно мужества, чтобы лишить себя жизни — ах, жизнь теперь для меня несносное бремя! — но мысль
о моей дочери,
о моей Адочке меня останавливала; она здесь, она спит в соседней комнате, бедный
ребенок!
Лаврецкий глядел на ее чистый, несколько строгий профиль, на закинутые за уши волосы, на нежные щеки, которые загорели у ней, как у
ребенка, и
думал: «
О, как мило стоишь ты над моим прудом!» Лиза не оборачивалась к нему, а смотрела на воду и не то щурилась, не то улыбалась.
«Ведь нужно
подумать о том, — говорит Тареев, — что значит быть христианином: это значит любить до смерти, возненавидеть себя, возненавидеть отца, мать, жену,
детей.
Сидя в бричке, мать
думала, что этот мужик начнет работать осторожно, бесшумно, точно крот, и неустанно. И всегда будет звучать около него недовольный голос жены, будет сверкать жгучий блеск ее зеленых глаз и не умрет в ней, пока жива она, мстительная, волчья тоска матери
о погибших
детях.
Рассказ Зинаиды Сергеевны
о ее сближении во время жизни в Несвицком с Дарьей Васильевной Потемкиной, редкое посещение ею княгини здесь и постоянное
о ней со стороны старухи, казалось бы, прежде беспричинное соболезнование, не вызываемое в таком мере рождением мертвого
ребенка, — так по крайней мере
думала Екатерина Романовна, — давали последней в руки нить к некоторому разъяснению мучившего ее вопроса, и она ухватилась за эту нить, поистине ариаднину, которая, быть может, была способна вывести ее из лабиринта тайны, которая окружала прошлое княгини Зинаиды Сергеевны.
— Ваше сиятельство
подумали о последствиях, которые будут после исчезновения
ребенка?..
Во всей животной жизни, и особенно в рождении
детей, человеку надо быть выше скота, а никак уже не ниже его. Люди же именно в этом самом большею частью ниже животного. Животные сходятся самец с самкой только тогда, когда от них может быть плод. Люди же, мужчина с женщиной, сходятся ради удовольствия, не
думая о том, будут или не будут от этого
дети.
Он состоит в том, что
ребенку, спрашивающему у старших, живших прежде его и имевших возможность познать мудрость прежде живших людей,
о том, что такое этот мир и его жизнь и какое отношение между тем и другим, — отвечают не то, что
думают и знают эти старшие, а то, что
думали люди, жившие тысячи лет тому назад, и во что никто из взрослых людей уже не верит и не может верить.
Но он же вас не пощадил?
Подумайте,
дитя:
О ком тоска? к кому любовь?
Она
думала о муже,
о детях,
о своей матери, которая любила ее мужа, как сына.